- В 1964 году, окончив Житомирский пединститут, я поехал по направлению в Олевский район учителем сельской школы. Со мной в глубинку, ничтоже сумняшеся, отправилась и моя жена Мария, уволившись из Житомирского пединститута, где работала преподавателем. Прямо как жена декабриста… Она была очень талантливым лингвистом, но ради семьи пожертвовала научной карьерой. Мы прожили с Маришей почти 50 лет. Она умерла в ноябре прошлого года…

- Все мы, выпускники Житомирского пединститута, знаем, что вы женились на своей преподавательнице. Как вы сумели завоевать сердце строгого учителя?

- Я даже дату точно помню: это было 5 сентября 1963 года около 11-ти утра. Я тогда учился на пятом курсе. Помню, шел я из центрального корпуса института в сторону библиотеки и вдруг вижу – навстречу идет девушка. Я был потрясен: шла королева с нимбом из золотистых волос. Я остолбенел и понял, что моя холостая жизнь закончилась. Я спросил у своего товарища, знает ли он, кто это такая. Тот сказал, что это новый преподаватель с языковой кафедры и вряд ли у меня получится за ней поухаживать. В тот же вечер я встретил ее у дверей института. Она строго сказала: «Здороваться надо». Я поздоровался. Спросил, как ее зовут. Она ответила: «Мария Ильинична». «Значит, будешь Маришей», - отреагировал я. «Да что вы себе позволяете!» - взмутилась она. … 4 июня 1964 года мы сыграли свадьбу.

- Как вы пришли в науку?

- Три года отдал сельской школе. Но к концу обучения в институте у меня в портфеле был уже немаленький кусок кандидаткой диссертации, посвященной творчеству Бертольда Брехта. А в вузе я начал работать в 1967 году - на Горловском общенаучном факультете Донецкого госуниверситета. Читал там введение в литературоведение и зарубежную литературу. Потом переехали с женой в Ровно, работали в тамошнем пединституте. Защитил кандидатскую диcертацию. А в 1981-м я вернулся в Житомирский пединститут:вначале работал доцентом, а затем - заведующим кафедры русской и зарубежной литературы.

- Александр Семенович, в СССР литература, особенно зарубежная, рассматривалась не с точки зрения эстетики, а с точки зрения идеологии. Велась война со всяческими «чуждыми» «измами»: модернизмом, сюрреализмом, например. Трудно было произносить с кафедры идеологические штампы?

- Не забывайте: я – дитя хрущевской оттепели! И я уже в 60-е читал лекции о модернизме, так, как никто еще не читал. И мои лекции действительно были популярны. …Помню, читал я лекции по литературе Парижской коммуны (это было еще в Ровенском пединституте). Захожу в аудиторию, подхожу к кафедре, начинаю читать. Увлекся… Но вдруг - обнаруживаю перед собой непонятный микрофон. Обалдевший, сканирую взглядом провод от него и вижу: сидит за партой стенографистка, а рядом с ней незнакомая дама с магнитофоном. Меня для чего-то записывают! Я покрылся испариной, но дочитал лекцию. А потом меня пригласили к ректору. Когда я вошел в его кабинет, он слушал запись моей лекции… Я встретился с ним взглядом. Он, оценив мое состояние, спокойно сказал: «Вот, слушаю вас. Все в порядке, хорошая лекция…»

- Но как во времена тоталитаризма можно было оставаться в душном коридоре из запретов и идеологических штампов, говоря, скажем о декадансе Жана Кокто или театре абсурда Эжена Ионеско?

- Да, в этом коридоре было очень тесно… Помню, читал я лекцию о пьесе Эжена Ионеско «Носороги». И под занавес рассказал о том, как корреспондент лондонской газеты «Гардиан» обратился к Ионеско с просьбой объяснить, о чем это произведение. А тот ответил: «Своей пьесой я хотел сказать, что тоталитаризм любого толка – зло. Социализм, нацизм, фашизм, коммунизм – в равной степени тоталитарные режимы». За такие цитаты можно было не только любимой работы лишиться, но и за решетку угодить! Увидев круглые глаза студентов, я осознал, что наговорил. Со своей карьерой я прощаться не собирался, и надо было выбираться. Я поинтересовался у студентов, все ли успели записать, а потом заявил, что Ионеско ошибался, поскольку не знал, что, по определению Карла Маркса, коммунизм – это «воплощенный завершенный гуманизм». Я перевел дух, а аудитория, ее думающая часть, буквально светилась пониманием и благодарностью.

- В 60-е – 80-е годы одной из главных ценностей была книга. Хорошая книга. Тогда свежую информацию, пробравшуюся из-за «железного занавеса», пожирали, как пираньи. Теперь домашняя библиотека очень многими воспринимается как элемент интерьера, причем не слишком изящный и не очень гигиеничный. Как изменилась студенческая аудитория: остались ли в ней те горящие глаза, пусть пара или две, ради которых хочется ходить на работу?

- Аудитория – та же, что и 20, 30, 40 лет назад. Есть в ней те, кому нужен только диплом, есть такие, кому ничего не нужно. А светлые головы никуда не делись, и ради них стоит жить и работать. И в этом году я сделал то, чего в моем возрасте нормальные люди не делают – открыл в университете на факультете иностранной филологии кафедру романо-германских литератур и литературоведения. Кафедра полностью укомплектована моими учениками. Очень важно, что преподавание западных литератур ведется на «языке оригиналов». То есть: английской – на английском, немецкой – на немецком и так далее.

- Это ваша научная школа?

- Это моя научная школа теории и истории драмы. Помимо академической работы, мы четвертый год подряд проводим международную конференцию «Брехтовские чтения». Кроме того, директор берлинского Брехтовского центра дал добро на перевод и публикацию двух произведений великого писателя, которые в Украине никогда не издавались. Наконец, в университете начинает функционировать научно-творческий комплекс «Драматургия» под моим руководством.

Вот так и живет настоящий ученый Александр Чирков. Ему некогда болеть, ему некогда стареть. Ему много еще нужно успеть. А мы – ваши, Александр Семенович, ученики, ученики ваших учеников, все, кто понимает, что такое культура, красота, научная честность, поздравляем вас с юбилеем. Желаем осуществления ваших планов. Чем можем – тем поможем. Вы – очень важный участок наследственного кода Житомира. Да и всего региона, пожалуй. Мы любим вам, Александр Семенович!

Джерело статті: газета "Субота"